не моё ниразу. с хотреборна.
просто слов нет.
Пишет Гость:
23.04.2010 в 22:47
511 слов, не бечено и крайне оосно
читать дальшеПустота и клокочущее напряжение. Так бывает, когда время замыкает на стыке прошлого и будущего – двух дней, один из которых не желает уступать свое место, а другой бьется с отчаяньем бескрылой бабочки, угодившей под стерильную булавку за то, чтобы в положенное время взойти на визуальный престол.
Но стычки дней происходят так часто, что это уже кажется банальным природным уродством. Тебе же дан лишь один-единственный шанс выбраться из всей этой какофонии боли, что заиграла с новой силой после бессчетной битвы.
А шум сдавливает голову раскаленным свинцовым обручем так сильно, что знакомые голоса на периферии еле живого сознания не приносят должного облегчения.
- Идиот, обезболивающее вкалывают в вену, - кажется, совсем-совсем немного, что это Гокудера так тихо говорит о том, о чем раньше бы кричал, оглушая весь квартал, так спокойно отвешивает Ямамото затрещину, словно это он повинен во всем, так неожиданно резко вводит иглу шприца под кожу, находя пульсирующую голубоватую вену…
Непохоже. А лучше бы истерил – безумно громко, безудержно, с характерной итальянской страстностью и горячностью. А так… Как будто умер.
Почему все так?
Ты молчишь, ведь возможности говорить у тебя нет. Сейчас ты без сознания. Полужив или полумертв – без какой-либо разницы для самого себя. Только вот другие суетятся, снуют по… Палате? Или все в том же облитом чужой и своей кровью зале? А кто-то, вроде, даже плачет. Почему только ты один так самоуверенно внушаешь, что ничего уже не поможет? Почему, о, проклятое Небо?! Чертово проклятое Небо, решившее сыграть в русскую рулетку по вольной прихоти именно с ними.
Ты смеешься, а для других задыхаешься. Круглое число, вашу мать. Или просто чья-то дурная шутка.
О, Небо…
Белая кожа – маска из снежного фарфора или косметическая краска гейш, что с они с трепетом хранят в резных шкатулках. Ты любишь говорить глупости стоя на пороге двери, за которой тебя с нетерпением ожидает смерть. Раньше не знал об этом. А теперь почему-то думаешь, что это лучше, чем метаться в лихорадке, только больше пугая тех, кого угораздило остаться в живых. Тебе ведь казалось, что свистевшие повсюду пули не тебя одного превратили в дырявое решето.
Гордись.
Ты опять сумел отличиться. Той болью, из-за которой теперь не хочется бороться за последние крошки ускользающей сквозь ледяные пальцы жизни.
- Он выживет, - твердый голос Ямамото вклинивается сквозняком в измазанное желчным эгоизмом сознание.
- Но у него экстремально-серьезная рана, - а неуверенность Рёхея ощущается явной дрожью, разбегающейся по телу сотней мурашек.
- Заглохните вы уже или нет?
Влажная ладонь трогает лоб, будто еще раз желая убедиться, что он холоден, как у мертвеца.
Мертвец. Может на самом деле уже умер?
И хочется в это верить. Легче ведь на самом деле сдохнуть сейчас, чем потом, под капельницами в полном состоянии отрешенного анабиоза. Словно хрупкую лилию кладут в густой формалин и отправляют медленно, почти неслышно жить на самую темную полку. Подальше. Чтобы пыли было поменьше.
***
А на следующий день небо в тучах. Не так, как перед грозой, наоборот. Утихло все, прошло стороной, почти не потревожило.
Только вот смог сойдет еще не скоро.
И на инвалидную коляску деньги были зря потрачены. Не нужна она теперь уже, поздно стало. Слишком поздно.
«Главное, что живой».
Врали все, все нагло врали.
URL комментариячитать дальшеПустота и клокочущее напряжение. Так бывает, когда время замыкает на стыке прошлого и будущего – двух дней, один из которых не желает уступать свое место, а другой бьется с отчаяньем бескрылой бабочки, угодившей под стерильную булавку за то, чтобы в положенное время взойти на визуальный престол.
Но стычки дней происходят так часто, что это уже кажется банальным природным уродством. Тебе же дан лишь один-единственный шанс выбраться из всей этой какофонии боли, что заиграла с новой силой после бессчетной битвы.
А шум сдавливает голову раскаленным свинцовым обручем так сильно, что знакомые голоса на периферии еле живого сознания не приносят должного облегчения.
- Идиот, обезболивающее вкалывают в вену, - кажется, совсем-совсем немного, что это Гокудера так тихо говорит о том, о чем раньше бы кричал, оглушая весь квартал, так спокойно отвешивает Ямамото затрещину, словно это он повинен во всем, так неожиданно резко вводит иглу шприца под кожу, находя пульсирующую голубоватую вену…
Непохоже. А лучше бы истерил – безумно громко, безудержно, с характерной итальянской страстностью и горячностью. А так… Как будто умер.
Почему все так?
Ты молчишь, ведь возможности говорить у тебя нет. Сейчас ты без сознания. Полужив или полумертв – без какой-либо разницы для самого себя. Только вот другие суетятся, снуют по… Палате? Или все в том же облитом чужой и своей кровью зале? А кто-то, вроде, даже плачет. Почему только ты один так самоуверенно внушаешь, что ничего уже не поможет? Почему, о, проклятое Небо?! Чертово проклятое Небо, решившее сыграть в русскую рулетку по вольной прихоти именно с ними.
Ты смеешься, а для других задыхаешься. Круглое число, вашу мать. Или просто чья-то дурная шутка.
О, Небо…
Белая кожа – маска из снежного фарфора или косметическая краска гейш, что с они с трепетом хранят в резных шкатулках. Ты любишь говорить глупости стоя на пороге двери, за которой тебя с нетерпением ожидает смерть. Раньше не знал об этом. А теперь почему-то думаешь, что это лучше, чем метаться в лихорадке, только больше пугая тех, кого угораздило остаться в живых. Тебе ведь казалось, что свистевшие повсюду пули не тебя одного превратили в дырявое решето.
Гордись.
Ты опять сумел отличиться. Той болью, из-за которой теперь не хочется бороться за последние крошки ускользающей сквозь ледяные пальцы жизни.
- Он выживет, - твердый голос Ямамото вклинивается сквозняком в измазанное желчным эгоизмом сознание.
- Но у него экстремально-серьезная рана, - а неуверенность Рёхея ощущается явной дрожью, разбегающейся по телу сотней мурашек.
- Заглохните вы уже или нет?
Влажная ладонь трогает лоб, будто еще раз желая убедиться, что он холоден, как у мертвеца.
Мертвец. Может на самом деле уже умер?
И хочется в это верить. Легче ведь на самом деле сдохнуть сейчас, чем потом, под капельницами в полном состоянии отрешенного анабиоза. Словно хрупкую лилию кладут в густой формалин и отправляют медленно, почти неслышно жить на самую темную полку. Подальше. Чтобы пыли было поменьше.
***
А на следующий день небо в тучах. Не так, как перед грозой, наоборот. Утихло все, прошло стороной, почти не потревожило.
Только вот смог сойдет еще не скоро.
И на инвалидную коляску деньги были зря потрачены. Не нужна она теперь уже, поздно стало. Слишком поздно.
«Главное, что живой».
Врали все, все нагло врали.